UNIPRESS/Colorado Russian World
http://www.russiandenver.50megs.com/pen.htm

РУССКИЙ КЛАССИК ИВРИТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Михаэль ДОРФМАН, Нью-Йорк

Два великих ивритских поэта были надолго исключены из официального пантеона израильской литературы – Ури-Цви Гринберг – считался фашистом и Александр Пэн – коммунистом.  «Если бы он не был в том лагере, где он есть, – жестко сказал о Пэне в день его 50-летия официальный лидер поэтического цеха  Натан Альтерман, – его праздник стал бы праздником всей ивритской поэзии»

«В юности мы пели песни на его слова, – пишет профессор Хагит Гальперин (1) в  биографии Александра Пэна, – и мы не знали, что кто их автор. Александр Пэн был известен благодаря скандалам, гульбе, светским сплетням, историями с женщинами, но то, что слова самых популярных песен нашей молодости принадлежат ему, мы не знали». И дальше Хагит Гальперин приводит целый список песен из золотого фонда ивритской поэзии, чьи слова считались «народными».

В биографии Александра Пэна хватает загадок. Он родился в 1905 году где-то в Российской империи. О себе он рассказывал разное. Якобы вырос в Сибири у деда, шведского аристократа Йенсона, натуралиста и охотника на белых медведей. Якобы,  отец его Иосиф, поэт, учитель иврита и потомок раввинов Хабада влюбился в русскую няню-субботницу, присматривавшую за детьми, когда его жена тяжело болела. Няня родила Александра.

По другой версии, мать поэта Сара, ушла из секты субботников и изучала медицину в Вене. Там она встретила отца поэта. Место рождения Александр Пэн указывал  Нижне-Колымск. Есть другие документы, по которым его родители жили то ли в Мелитопольской, то ли в Херсонской губернии.

Пэн рассказывал, что жил с дедом в Нижне-Колымске, на берегу Ледовитого океана, с малых лет ходил на охоту на белых медведей. Когда дед уходил, то маленького Александра стерег верный пес сенбернар. Однажды дед вернулся и нашел израненного пса возле трупа белого медведя, а рядом мирно спал маленький Александр. По рассказам, дед был смертельно ранен на охоте, и умирая шептал что-то про снега, айсберги… Снега и айсберги видел умирающий герой романа Пэна «Звездопад» (Шалехет кохавим) Владимир Йенсон.

Для новой родины
Для чуждых берегов,
Исторгнут из снегов,
И брошен в жар пустынь

זרובבלה ששונקין ויהודה ''פרא'' בן-צור

Зерубабела Пэн (Сасонкин) и Йегуда (Пара) Бен-Цур (1946)

По рассказу дочери поэта Зерубабелы, в 1972 году, умирающий в больнице Александр Пэн звал деда, шептал про айсберги и белых медведей. По другой версии, матерью поэта была Соня Заферман, вполне кошерная еврейка из Мелитополя. Эту версию поведал племянник Пэна, представлявший часть семьи, оставшейся в СССР. По этой версии Заферман ухаживала за детьми. Отец Пэна влюбился в нее, когда жена болела, и женился на ней после смерти первой жены. У них родились двое детей – Авраам (Александр) и Лена. Александр воспитывался у деда, а с отцом встретился уже подростком.

Есть документ о том, что отец поэта Иосиф Штерн был меламедом, бедствовал и вынужден был жить на хлебах у тестя-трактирщика. Владимир Штерн – герой романа Александра Пэна, прототипом которому послужил Маяковский. По другим документам, фамилия отца была Папликер, и Гальперин считает, что тот поменял ее, чтоб избежать призыва в царскую армию. Такое случалось часто.

Происхождения фамилии Пэн тоже неясно. То ли это соединение первой буквы от Папликер и последней от Штерн, то ли, как считали в богемных кругах Тель-Авива – первая и последняя буквы от фамилии Пушкин. Одна из тельавивских знакомых, знавшая Пэна еще в России рассказывает в воспоминаниях, что это Сергей Есенин, часто пьяный и неспособный запомнить чудную еврейскую фамилию Папликер, назвал молодого поэта Пэн. Александр Пэн утверждал, что это его истинная фамилия, и даже режиссер Артур Пэн, поставивший знаменитый «Бонни и Клайд» – его родственник. Есть и другие, совсем мифические истории. Одну из них израильский писатель и впоследствии Нобелевский лауреат Ш.-Й. Агнон услышал от Пэна. Агнону рассказ понравился и он использовал сюжет в романе «Шира», в образе отца Ширы, русского революционера, бежавшего в Галицию и ставшего учителем иврита. Интересно, что найден документ, где местом рождения Пэна указан галицийский городок Калиш.

Пэн любил рассказывать, как после смерти деда он с верным псом прошел пешком всю Сибирь, скитался с беспризорниками, воровал. Где-то нашел томик Лермонтова, и это определило его жизнь. В 14 лет, он, якобы нашел своего отца в Пятигорске на Кавказе, и поселился с его семьей. Тогда же он нашел томик Лермонтова и понял, что поэзия – его призвание.

Во время Русской революции Пэн попал в Москву, познакомился с богемой. Дружил с Есениным. Одно время входил в кружок имажинистов, выступал с ними на поэтических вечерах. В 1923 г. Пэн читал стихотворение «Беспризорник». Маяковский услышал его и пригласил к себе. Позже Пэн перевел их стихи на иврит. Хотя иврит стремительно развивался, и сегодняшние израильские школьники уже не понимают учебников своих родителей, переводы Пэна остаются образцовыми. Как и его оригинальные стихи. Их продолжают брать для своей лирики современные израильские артисты, даже из далекой по духу Пщну средиземноморской музыки стиля мизрахи.

В Москве Пэн становится сионистом, ходит в спортклуб «Маккаби». К тому времени Советская власть уже закрыла политические сионистские партии, но культурная и спортивная деятельность продолжалась. Пэн зарабатывал на жизнь тем, что тренировал боксеров в клубе. В 1926 году начались гонения на сионистов. Пэн был арестован и приговорен к высылке в Среднюю Азию. Существует рассказ о том, что жена Максима Горького, Екатерина Пешкова сказала Пэну: «Уезжайте Шура, вы здесь пропадете». Пешкова возглавляла тогда «Политический Красный крест», помогший уехать из Советской России многим сионистам.

Поэты из кружка “Яхад” (вместе) в тельавивском кафе “Арарат” (на углу Бен-Иегуда – Трумпельдор), каррикатура Адама Шлейна 1936 года. Справа и против часовой стрелки: Лия Гольдберг, Йосеф Саарони, Авраам Шлонский, Исраэль Замора, Ури Кесари, Менаше Левин, Александр Пенн, Гилель Авиханан (Бергман), Натан Горен (Гринблатт) и Йосеф Арика.

В 1927 году Пэн объявился в Тель-Авиве. Он работал на строительстве, в сельскохозяйственной артели, был одним из первых тренеров по боксу в Тель-Авиве. Пэн принимал активное участие в создании ивритского кинематографа, работал с пионерами израильского кинематографа Йерушалаимом Сегалом и Натаном Аксельродом. Он  писал сценарии, снимался в первых ивритских фильмах. Однако все ничего из сделанного не увидело света из-за банального отсутствия денег. Пэн стал писать для театров и кабаре, работал сценаристом и переводчиком для знаменитого тель-авивского театра варьете «Матататэ» (Метла), участвовал в литературных вечерах в кибуцах.

В Тель-Авиве Пэн познакомился с ведущими литераторами официального сионисткой колонии-ишува – сначала с Авраамом Шлионским, а позже с Натаном Альтерманом. Шлионский помог Пэну с первыми литературными заработками, публиковал его в ведущей тогда газете «Давар» (Речь) принадлежавшей Всеобщей конфедерации трудящихся Гистадрут а-Клали. Он ввел там новый жанр – поэтическую колонку. Позже ее вел Натан Альтерман. Пэн всегда с горечью говорил, что лавры создания ивритского поэтического фельетона в газете Альтерман получил несправедливо. Пэн продержался в «Даваре» недолго. Недовольный тем, что подвергли цензуре его не слишком «национально выдержанные» стихи, он хлопнул дверью и ушел в марксистско-сионистское издание «Ба Мифне» (Поворот ивр.).

Если в Советской России Пэн был сионистом, то здесь, в строящемся еврейском «государстве в пути» он скоро превратился в коммуниста, заявлял, что попал сюда случайно, что и не еврей вовсе. «Меня арестовали и обвинили в сионизме, – говорил поэт в одном интервью, – Сионистом я не был, но решил, пускай говорят и попал в Палестину. И решил, пускай так и будет». Так определилась его постоянная черта – неизменно чужой среди своих, и свой среди чужих.

В 1947 г. Пэн вступил в Коммунистическую партию Израиля МАКИ. Он сразу же стал официальным «поэтом партии». «Пэн навсегда остался поэтом Великой русской революции, – писал о нем поэт и критики Ицхак Лаор, – хотя вряд ли осознавал, что в России революция закончилась еще до того, как он начал писать стихи.

Посеян.., в твоем песчаном сердце стих.
И перекликнутся по-братски в нем любовно,
Израиль, СССР —  две родины моих…

Когда в апреле 1947 года начал выходить орган коммунистов «Кол а-Ам» (Глас народа), то Пэн с первого дня стал редактором ее литературного приложения. Его комнатка в редакции, по адресу ул. Нахалат Биньямин, 1 надолго стала его вторым домом, а иногда и единственным.

Я попал в Тель-Авив незадолго после смерти Александра Пэна. Редакция «Коль а-Ам»на втором этаже уже была закрыта, а от МАКИ, фактически расколовшейся в 1965 году на еврейскую и арабскую РАКАХ (Новый коммунистический список), осталась лишь фирма «Лепак» в течение многих лет державшая монополию на импорт книг из СССР и стран Советского блока. Возглавлял фирму неизменно жизнерадостный Соломон Цирюльников. В просторном и солнечном книжном магазине не бывало много посетителей, и Цирюльников охотно поил меня чаем и делился со мной историями «маленького Тель-Авива», где Александр Пэн неизменно играл водевильного любовника.

Широкого народного признания и литературной славы, включения в школьные учебники, вечеров памяти, сборников книг и научных диссертаций о творчестве Пэн удостоился после смерти. Зато скандальная слава дебошира, пьяницы и особенно ходока, разлучника и бабника сопровождала его всю жизнь.

«У меня все замечательно, – писал Пэн другу в 1936 г., – Все, кроме характера. Он портит мне весь вид».

В 30 лет у Пэна обнаружился диабет, но он не лечился, считал, что сильней болезни, что водкой лечится надежней.

Пэн и Хана Ровина в кафе “Снега Ливана”

Современники, и особенно современницы так и могут договориться о том, кем был Александр Пэн, романическим любовником, не способным устоять перед женскими чарами или жестоким женоненавистником, совращавшим женщин лишь для того, чтоб поиздеваться и бросить. В 1928, после долгих ухаживаний и бурного романа он отбил у друга жену, 18-летнюю Белу Дон. Молодая семья сняла в Тель-Авиве комнатку. Белла родила Пэну двоих детей – дочь Зерубабелу и сына Адама. Пэн крепко пил, и однажды, когда дома нечего было есть, он хлопнул дверью и уехал, то ли пьянствовать, то ли на гастроли театра «Габимы», где у него был роман с первой леди ивритской сцены Ханой Ровиной. Маленький Адам заболел. Врач отказался его осмотреть, потому, что у Беллы не было денег. По дороге в больницу ребенок умер. Белла забрала дочь и ушла к родителям.

Тогда весь Тель-Авив занимался романом Александра Пэна с Ровиной. Об этом рассказал фильм режиссеров Лины и Славы Чаплиных «Было и не было», где главную роль сыграла прима русско-израильского театра «Гешер» Евгения Додина.  Связь продлилась около года. Ровина была старше Пэна на 18 лет. Она так никогда не вышла замуж и сохранила к поэту самые теплые чувства до самой его смерти. В 1934 года Ровина родила от Пэна дочь Илану. Актриса тяжело переносила беременность и роды, попала в больницу. Во время визитов к ней, Пэн познакомился с медсестрой Рахиль Луфтглас. В 1936 году они поженились и Рахиль родила дочь Синильгу (Снегурочка) – опять таки в память снегов, айсбергов, деда-аристократа, охотника на белых медведей. Рахиль осталась с Пэном до конца, до самой его смерти в апреле 1972 года. Она стойко переносила его пьяные дебоши, его измены, помогала и поддерживала его, часто в ущерб семье.

Внук Пэна, д-р Йонатан Фейн, видный эксперт по конттерроризму Междисциплинарного центра в Герцлии стал консервативным раввином. Не знаю, почему, но внуки многих еврейских радикалов идут в Израиле в раввины. Рефромистским раввином стала Ада Завидов – внучка Аббы Ахимеира, праворадикального деятеля, пытавшегося в 1920-е годы применить в еврейском ишуве принципы фашизма. Говорят, что и внук Льва Троцкого учится где-то в йешиве на территориях на Западном берегу.

Когда Рахиль Пэн пожертвовала архивы поэта «Центру Каца» (сегодня Центр ивритской литературы им. Киф Тель-Авивского университета)  Хагит Гальперин, тогда еще молоденькую аспирантку, послали на квартиру поэта по ул. Дизенгофа 211 разбирать бумаги поэта. Она запомнила спартанскую обстановку квартиры с рисунками и картинами Александра Пэна на стенах и ящики, где неожиданно аккуратно был собран архив поэта. Я позвонил своей тель-авивской знакомой, хорошо помнящей богему 50-х. Она категорически сказала: «Если аккуратно, значит это Рахиль».

Александр Пэн любил рассказывать, что иврит был его первым языком, что он знал его с детства, от отца. Профессор Гальперин очень сомневается в этом. Вместе с тем, вклад  Пэна в развитие и раскрепощения ивритского стиха сравним только с тем, что сделал Киплинг для английской поэзии.

Отношения с коммунистической партией складывались непросто. Пэн шагал в первых рядах коммунистических демонстраций и появлялся в президиумах.

«Я… коммунист-еврей… и чем сильнее звучит во мне коммунист, тем больше взмывает во мне еврей».

Пэна угнетал бойкот, объявленный ему сионистскими литературными кругами. Хотя там боролись с «агентами Коминтерна», но сталинские порядки царили и среди сионистов. Во время знаменитой травли космополитов в 1948 году, по следам известного письма Андрея Жданова, начавшего травлю Зощенко и Ахматовой, Авраам Шлионский собрал в Тель-Авиве сионистскую писательскую конференцию, где искали своих «внутренних врагов». Свою Ахматову там нашли в лице больной чахоткой поэтессы Рахель (Блюмштейн), которой досталось и за стихи, и за аморалку – прошлые любовные связи с видными сионистскими лидерами.

Внутри компартии у Пэна постоянно происходили стычки. Он не соглашался с цензурой своих «националистических» стихов, как ставшая классической Адама, адмати (Земля, земля моя). Встречался и выпивал с «идеологическими врагами», особенно, во время Войны за независимость, когда СССР оказало решительную поддержку воевавшему Израилю и враждебность ишува к коммунистами несколько ослабла. В феврале 1948 года, к 70-летнему юбилею Сталина «Кол а-Ам» вышел с юбилейными одами и многочисленными поздравлениями, подписанными всеми «кто есть кто» в израильском коммунистическом движении. Имя Пэна там демонстративно отсутствовало.

В 1959 году Пэн поехал в Москву на международный конгресс писателей. Он взял с собой дочь Синильгу. Там стихи Пэна издали по-русски тиражами, которые не снились ему в Израиле. Он много выступал перед писателями и рабочими, встречался с советским лидером Никитой Хрущевым, был у него во время прогремевшей тогда «встречи с интеллигенцией». Казалось, Пэн должен быть на вершине славы.

То было время, когда травили Бориса Пастернака, посмевшего опубликовать свой роман «Доктор Живаго» за границей, да еще получившего Нобелевскую премию по литературе за это. В СССР бушевала анти-пастернаковская кампания. Писатель то ли заперся, то ли находился под домашним арестом у себя на даче в Переделкино. Пэн, знавший Пастернака еще с 20-х годов пытался выяснить его адрес. Адреса не давали, но он каким-то чудом узнал и вечером скрылся из гостиницы. Воспоминаний о встрече с Пастернаком не сохранилось. Неизвестно даже, сумел ли Пэн до него добраться. Дочь вспоминает, что вернулся Пэн под утор, трезвый и злой, длинно ругался по-русски, восклицал «Чтоб они все сгорели» и даже (небывалое дело) отказался от предложенного коньяка.

Во время раскола израильской компартии в 1965 году, Пэн ушел с еврейскими товарищами. В 1967 году после Шестидневной войны вовсе вышел из партии из-за «националистической регрессии» МАКИ. Его близкий друг, генеральный секретарь МАКИ и, как тогда говорили в Израиле, «член сталинского коммунистического синедриона»  Шмуэль Микунис уговорил Пэна не идти на открытый разрыв, продолжал печатать стихи и платить ему небольшую зарплату, которая часто была единственным заработком, который он приносил в дом.

Мне довелось встречаться с Микунисом, когда тот тоже вышел из компартии, да и самой МАКИ уже не существовало. Я слушал его истории, запомнил его крутой лоб, раскатистый смех, широкую улыбку, от которой бежали морщинки к его совершенно неулыбчивым тигриным глазам, его огромные, необычайно сильные кисти рук. Микунис начинал в России цирковым артистом, гнул железные прутья и подымал тяжести. Был боевиком, участвовал в террористических «эксах», в вооруженных нападениях на банки и денежные конвои. Где-то в ранние 1910-е годы познакомился со Сталиным и всю жизнь был с ним на ты, однако предпочитал сохранять дистанцию от своего грозного кремлевского друга. Микунис любил поэзию, идишскую, ивритскую и русскую, его дом был полон книг. И я понимаю, почему он протежировал Пэну.

Когда в 2005 году вышло двухтомное собрания сочинений Александра Пэна под редакцией Харит Гальперин и Узи Шавита, то критика была восторженная. Хотя многие отмечали, что справочный материал недостаточен, что необходимо объяснить, почему, когда и как было написано то или иное стихотворение, о чем и почему поэт говорил. Новая биография Хагит Гальперин как бы отвечает этим требованиям. Некоторые критики писали, что лирика Пэна в ошедшая в золотой фонд ивритской поэзии – замечательно. А вот кому нужны политические стихи Пэна, например написанное в 1949 году стихотворение в честь захвата коммунистами власти в Китае. Я перечел это стихотворение, и кроме замечательного ивритского стиха, сточки о пробуждающемся гиганте сегодня звучат весьма актуально.

Мы говорим, что из песни слов не выкинешь, и тем не менее постоянно пытаемся вырвать слова для стройности идеологической доктрины. Помню, так же критиковали американское академическое издание Мандельштама за решение включить туда оду о Сталине. Точно так же критиковали решение редакторов включить в сборник Булгакова пьесу о молодом Сталине «Батум». Думаю, надо не исключать, а включать побольше. Если в двухтомнике Пэна что-то плохо, то лишь потому, что там отсутствуют его переводы, особенно Маяковского. Пэн гордился этими переводами не меньше, чем собственными стихами.

При жизни Александру Пэну, как и его любимому Лермонтову, довелось увидеть всего один сборник стихов. В 1957 в коммунистическом издательстве вышел сборник «В середине пути» (Ба эмца дерех), единственное прижизненное издание стихов поэта в Израиле.  В 1965 году сборник вышел в СССР по-русски под название «В сердце пути» с предисловием Давида Самойлова. Это был первый в истории русской литературы сборник поэзии ивритского поэта. Более трети стихов в сборнике перевел сам Александр Пэн.

Сионистский литературный истеблишмент продолжал игнорировать «агента Коминтерна». Пэн безуспешно пытался найти автора предисловия за пределами коммунистических литературных кругов. В конце концов, по его просьбе вступительную статью написал Михаэль Гарсэгов, впоследствии, замечательный историк, профессор Тель-Авивского университета, и в течение нескольких лет автор и ведущий необычайно интересной субботней радиопередачи по истории на израильской армейской радиостанции «Галей Цахал». Статья Гарсэгова была единственной критической работой при жизни поэта.

Лишь после смерти Пэна стали появляться книги, сборники, критические работы. Сборник стихов «Было или не было» под редакцией Йоси Гамуза вышел в Тель-Авиве всего через два дня после смерти поэта. Новая биография Пэна – вторая. Первую Хагит Гальперин написала в 1989 году, но с тех пор прибавилось много данных и она включила все известные ей версии биографии, несомненно – часть личности и творчества поэта.

В 1981 году Первый канал Израильского ТВ снял фильм про Александра Пэна. Песни на слова Александра Пэна обрели автора, хотя до сих пор многие считают, что в них «слова народные». Это и есть настоящее признание.

 

Исповедь (на иврите)  http://mp3music.co.il/lyrics/3860.html

Портрет http://www.nrg.co.il/images/archive/gallery/301/301.jpg

 

 

Портрет Пэна из советского издания его стихов

НА ПЛОЩАДИ МАЯКОВСКОГО, У ПАМЯТНИКА

Ни славы груз, ни многопудье бронзы
Сдержать не в силах звоном бьющий шаг.
Через хребты веков
на все вопросы
Потомков любопытных
не спеша
Ты отвечаешь, распахнув пиджак.

Да, это ты!
По городу проехал
Ночной июнь без ветра и звезды.
Огромный гром, басами туч проехав,
Срывается с оглохшей высоты.
Почти по-твоему, почти как ты!

Какая ночь!
А тьмы, а ливня сколько!
(Веселых гроз источник не иссяк.)
И глаз твоих летящие осколки —
Как в черном небе огненный зигзаг.

Да, это ты!
С глазами Азраила
И светлых дум слуга и следопыт.
Я подхожу, поэт из Израиля,
Тебя переводивший на иврит.

В моей стране, ломая слов преграды,
Вгоняя в пот жрецов елейных рифм,
Я нес тебя с собой на все эстрады,
Твоим стихом толпу их покорив.

Да, это ты!
Слова скупые эти —
В них столько необъятной широты:
Борцом, учителем и главпоэтом
Ты предстаешь вот в этом “это Ты”!

Себя до строчки крохотной обшарив,
За мир борясь или вступая в бой,
Поэзия всего земного шара
Становится во фронт перед тобой!

Москва, июнь 1959

Перевод автора

 

גבולות שפתי-גדות אינם גבולות שלום./ לא יכבו המים אש איבה לוהטת/ אם יעמוד כובש בכיבושים שלו/ גבולות שפתי-גדות אינם גבולות שלום -/ הם כפל-סכנה לעם ולמולדת 1967

 

אך אאמין/ ולו גם הדורות יעיקו/ על מנהרות הדם בחישמולי עבים -/ גם אז בלב בשר/ את האביב ידליקו/ לא הבהובי חשמל, כי אם הכוכבים

 

המלחמה לא הוכרזה./ שלופה וממהרת -/ בשריונים, על חרוזה,/ אימה חומה דוהרת 1939 сентябрь

 

1939עמי, נזמם לך גרדום -/ אין לדמיין כמוהו… / שירי, אם לא תדעו לשטום / אתלה אתכם במוח!…”

 

 

אנחנו בעד!/ אנחנו בעד!/ אנחנו/ גדודי השלום במצעד!/ כל המהסס/ וניצב מן הצד -/ קדימה/ עמנו צעד!”.

 

Мы – за!

Мы – за!

Мы!

Наверное, опасавшимся советского вторжения и коммунистического переворота в 1949-51 гг израильскому истеблишмет наводили дрожь стихи.

Отряды (батальоны) за мир маршируем!
Все, кто сомневается!Уходите в сторону!
Вперед. Шагайте с нами!

Наши в отрядах,
за мир маршируем!
А те, кто в сомнениях- вон с пути!
Отряды шагайте, а вы, другие
Вперед не мешайте идти!

כאן תימרר העשן,/ כאן הכתיבה האש את חוקיה./ בית מך וישן/ לצחוקו הנפקד מחכה הוא1949

Здесь горечь дыма (горький дым)
Здесь законы выжжены огнем,
Здесь старый дом обобран,
Отчужденного смеха он ожидает.

1939עמי, נזמם לך גרדום -/ אין לדמיין כמוהו… / שירי, אם לא תדעו לשטום / אתלה אתכם במוח!…”

Народ мой, тебе задуман (здесь больше заговор, злоумышление) эшафот
Такой, что представить не можно.
Стих мой, если не научиться ненавидеть (научитесь ненависти)
Повешу вас за мозги.

Таня

Представить невозможно, мой народ,
Какой тебе замыслен эшафот!
И если стих мой не научит ненавидеть,
Тебя висящим на мозгах я буду видеть…

Повсюду горечь дыма.
И выжженный огнем закон.
И мародерством вздыблен
Униженный и старый дом

Война пусть еще не объявлена,
Но шашка-обнажена!
И в ужасов бронь закована
Скачет галопом война.      (Если она, то можно подумать, что шашка) :((

Границы языка моего – берега.
Но они не есть границы мира,
Не потушить им пламени вражды.
И если граница не будет строга-
Границ языка моего берега

Не будут границами мира ,
То мир народ и родина не жди

גבולות שפתי-גדות אינם גבולות שלום./ לא יכבו המים אש איבה לוהטת/ אם יעמוד כובש בכיבושים שלו/ גבולות שפתי-גדות אינם גבולות שלום -/ הם כפל-סכנה לעם ולמולדת 1967

Границы языка моего – берег
Не станет он границей мирной.
Не потушить водой огня вражды горячейИ если завоеватель осядет на своих захватах.
Границы языка моего – берег
Не станет он границей мирной.
Вдвойне угроза и народу и родине.

 

 

Copyright©2014 UNIPRESS